Мы предпочитали оспаривать это слово, зачастую даже

в него не вслушавшись. Или приспосабливать его к очередной «идеологии», вышелушивая реальные смыслы, подменяя их удобными гладенькими обманками и бездарно козыряя именем великого писателя. Трудно сказать, какая из этих — взаимовыгодных, «крепящих» друг друга — стратегий была постыдней, какая принесла больше зла. Не Солженицыну, который умел мужественно сносить и не такие удары. (Впрочем, стыд за практически не смолкавший паскудный вой клеветников и — пуще того — за почти полное молчание тех, кто должен был и мог им ответить, но молчал, — этот общенациональный стыд останется с нами надолго. Вне зависимости от того, у скольких людей уже сейчас сердце болит и щеки горят.) Не Солженицыну вредила наша глухота — нам. Нам, счастливо уверенным, что времена великих людей прошли, что всякое всерьез произнесенное слово «авторитарно», а потому в лучшем случае — смешно, а в худшем — опасно, что свобода, совокупившись с техническим прогрессом, сама собой обеспечит всеобщее процветание, что нравственность вне природы вещей, что нынче все разрешено и что своим (из последней заморской либо домодельной книжки заимствованным) умом жить куда веселее и выгоднее, чем солженицынским.