ИНГУШСКИЙ ПОЭТ РАМАЗАН ЦУРОВ Печать
04.04.2009 19:40
Pодился 8 января 1966 г. в с. Джейрах Назрановского района ЧИАССР. В 1991 году закончил филологический факультет Чечено-Ингушского государственного университета. Публикавался в ингушской и московской периодической печати. Автор поэтических сборников "Сны о свободе" (1998) и "Венок сонетов" (1999). Живет и работает в с. Джейрах Джейрахского района Республики Ингушетия.
Последняя книга поэта "Бесконечная песня. Стихотворения" выпушена издательством "Сердало" в серии "Библиотека ингушской литературы" в 2007 г.
 
Представленные в книге стихи и переводы Рамазана Цурова дают полное право утверждать, что по энергии, таланту, художественной одаренности и мощнейшему стремлению к свободе и волевому потенциалу (а это со всей очевидности явлено в его произведениях) в современной ингушской поэзии ему нет аналога.

 

«И пылает мой дух…»
 
Он наделен Богом уникальной по своей силе жаждой жизни, которая позволила (буквально с мальчишеских лет) столь глубоко проникнуть в красоту и уродства реального мира, что его стихи (лучшие из них) умаляют все мифы об их «сделанности» и придуманности. Настолько они подлинны и органичны.

Над крышей дома гроздья звезд зависли
В такую ночь сбываются желанья
Дни матери моей продли Всевышний.

или:

Золотая ночь! Замираю, недолгому внемля,
От дневной суеты остывавшую душу коря…
Как горят светлячки! Словно звезды спустились на землю…
А за темным хребтом затаилась и зреет заря.
Сколько света в душе, сколько мягкого, тихого света!
До последней звезды эти звезды земли не умрут.
На опавшей листве, исчезая до нового лета
золотую, прощальную песню цикады поют!

В 15-18 лет чувствовать почти так, как зрелый Джемалдин Яндиев, а вышеприведенные строки по своей онтологической и эмоциональной сути мгновенно заставляют вспомнить Яндиевский шедевр «Тихая ночь», - это означает лишь одно: Бог поцеловал юношу из Джейраха на самой заре его жизни, и сокровенный «первоначальный свет» и звук ингушского мелоса стал зрим и слышим вновь…

Поэтика Р.Цурова индивидуальна и оригинальна в своих особенностях. Многие его стихи (независимо от периодов творчества) имеют как бы линейный эмоциональный тон: одинаково интенсивный, без каких-либо явных спусков и подъемов; сама форма стихотворений – напряженных размышлений, рефлексий передает первоначальный процесс познавания, узнавания мира, сути вещей и явлений. Интуитивная, сверхизбыточная жажда постижения мира путем ассоциаций, метафор, сравнений отнюдь не размывает, не затемняет ясности смыслов и четкости мыслей. Удивительное в том, что стихи Цурова – это не результат жизни, а даже наоборот, – та сила, которая формируют и реальность, и собственную судьбу:

От себя самого не укрыться в расщелинах скал
и тоску не забыть под напев родниковой струи…
Чтоб смятенье, я высокие души искал
и от них убегал, лишь умножив сомненья свои.

Поражен быстротой убегающих яростных лет,
потеряв и конец, и начало в таинственной мгле,
Сотворенный для вечной борьбы без удач и побед,
я несу свою смутную душу по грешной земле.

Ни на час, ни на миг, среди летнего буйства цветов,
предосеннюю боль заглушить не имею я сил…
Из живущих никто никогда не бывает готов
понимая, принять наступившее время могил!...

В лирике Р.Цурова совершенно отсутствует чистая публицистика, какие-либо формулировки и витиеватые формулы «прогрессивных», «социально-политических» актуальных идей и мыслей, т.е. того, что к истинной поэзии вообще не имеет отношения.

Возможно поэтому Цуров как настоящий поэт, творец образов и смыслов, счастливее очень многих своих коллег «по цеху». Но его аполитичность на самом деле – самая честная политическая позиция: он не поддается и не участвует в каких-либо манипуляциях.

Сплошное обмельчание и эгоизация «текущих» человеческих желаний многих соплеменников-современников, вольно-невольно способствующих образованию этической «канализации» и духовной пустыни, чудесным образом (на самом деле – в результате драматичнейших психофизических и душевных сверхусилий) мобилизуют его могучий духовный потенциал.

Цуров преодолевает «сумерки» внешней, неблагоприятной для духа физической жизни удесятеренной внутренней, очень сокровенной духовной работой. Что, безусловно, обрекает его на одиночество: он был одинок в 16 лет (стихотворение «Одиночество»), таким же он предстает и в зрелости («С дыханьем частым загнанного волка», «И в тишине, когда наступит вечер», «Первой нежною листвою» и др.).

Первой нежною листвою
Лип душистых наслаждаясь,
в лес ушел я с головою,
от друзей, врагов спасаясь…

…Не продолжу… Мысли – мимо…
Не была душа готова
к перевернутому слову
перевернутого мира.

Мотив абсолютного одиночества и трагизм почти всех стихотворений – цуровская реакция на изуродованный враждебной и злой волей ингушский Джейрахский рай:

…Но тоска, как зверь, напала,
всем на свете завладела.
…Рыжим пламенем напалма
белка легкая летела

и, отыскивая что-то
в старом дубе, будто спятил,
частой дробью пулемета
застучал внезапно дятел.

Словно виселицы, гнулись,
тяжело скрипели ели
и синицы, точно пули
одинокие свистели…

Концентрированная метафоричность создает образ (переживание) перевернутого инверсионного (милитаризованного) бытия, переставшего быть природно-блаженным и благостным. От экзистенцианального земного ужаса и тоски взор и дух Цурова устремлены ввысь, туда, где звезды и возможность высокой небесной печали. Которая предполагает разговор с собственной душой как единственным собеседником.

…Там, где литься начинает свет,
наши не появятся следы;
Миллионы, миллионы лет
световых – от сердца до звезды.

Червоточин тёмная труха…
Золотые искорки стиха…
То пустыня, то, как дождь, свежа,
где ты, где ты, как живешь, душа?

Одной из самых выдающихся заслуг поэта Цурова является высокохудожественное запечатление фатально исчезающей от нас, бедных, нашей Родины – Ингушетии. Горная ингушская Касталия, зафиксирована в метафорическом стихе, собственном и переводном.

Такие стихотворения, как «На Мят-Ломе», «Ингуши», «Там, где в узкие долины» и практически все представленные переводы Али Хашагульгова (старшего друга и наставника) – большая голографическая картина магической Красоты, о которой тоскуют и грезят все ингуши: и развеянные по земному шару, и оставшиеся у подножий своих (?) гор. Чудная наша горная Родина, единственная и неотменимая, запертая ныне в «приграничную зону» и почти недоступная нам для «эмпирических ощущений», запечатлена Рамазаном в его клокочущем от щемящей любви и боли слове-образе. Это Божественная Красота, зафиксированная в подробнейшей конкретике, как бы дарована поэтом в качестве талисмана каждому ингушу – в Назрани ли, Гамбурге, Париже, или Москве…:

Там, где в узкие долины
гор спускаются хребты,
есть кусочек неба дивный,
невозможной красоты.

Это место, как оконце
в мир, неведомый пока,
где пронизанные солнцем
золотые облака,

а под ними, в час вечерний,
замирают до утра
черная гора Оленей
и Столовая гора…

Самым главным (и беспрецедентным в ингушской национальной поэзии) подтверждением достижения Р.Цуровым высочайшего эстетического уровня является, безусловно, «Венок сонетов».

Из истории всемирной литературы известно, что за восемь веков в мировой поэзии написано около шестисот венков сонетов, а в русской лирике их всего сто пятьдесят (!).

Имена предшественников Рамазана Цурова, «отметившихся» в жанре, говорят сами за себя, – Вяч. Иванов, М.Волошин, К.Бальмонт, В.Брюсов, И.Сильвинский, П.Антокольский, В.Солоухин…

Цуров преодолел как бы двойную вершину: сумел «усмирить» сложную «звучащую» поэтическую форму самого сонета, а также труднейшее жанровое образование – венок сонетов. О последнем поэт Иоханнес Р.Бехер сказал, что – это эксперимент, требующий виртуозного поэтического мастерства и адресованный читателю – знатоку и тонкому ценителю, способному воспринять высокое искусство.

В пятнадцати четырнадцатистрочках «Венка» со всеми обязательными содержательными признаками: лиризмом, интеллектуализмом, автобиографизмом – сконцентрировано все пережитое и прочувствованное за определенный драматический период жизни поэта.

Каждый из четырнадцати сонетов (являющийся своего рода поэтическим манифестом) – это мир в миниатюре, в которой поставлена определенная (вечная) проблема человеческого бытия: жизни, смерти, любви, свободы, веры, поиска истины и Бога. Тематический и композиционный ключ – пятнадцатый магистральный (или магистрал) сонет, в котором и заключен сложный замысел всего произведения, его универсальное осмысление действительности:

Мучительно чеканю я сонет
и безнадежность исчезает вскоре.
В конце концов, на всё придет ответ.
Недолго петь в разноголосом хоре.

Я написать не смог бы свой портрет:
силен и слаб, смирен и непокорен
я, в мире, где развязки не ускорить,
лишь тень, вдали мелькнувший силуэт.

Всё знаем, ничего не зная мы.
Нет худшей, чем невежество, тюрьмы.
Не забывай же о предназначеньи.

Среди тревог ты будь всегда со мной
пределами стеснённый разум мой.
Любую тьму пронзит твое свеченье!

Архитектоника «Венка» такова, что первый сонет начинается первой строкой вышеприведенного магистрала и заканчивается второй его строкой; первый стих второго сонета вторит последней строке первого сонета и заканчивается третьей строкой магистрала. И так – до четырнадцатого сонета, начинающегося последней строкой магистрала и завершающегося первой его строкой, замыкая собой кольцо строк. Т.е. пятнадцатый сонет – магистрал, текст которого мы привели, состоит из строк, прошедших сквозь все четырнадцать сонетов. Перед нами виртуозная работа по технике и содержательности: «Все образы и темы сплетены» (М.Бахтин).

Перейдя от медитативно-описательной (в стихотворениях) к медитативно-философской (в «Венке») проблематике бытия, Р.Цуров выковал цепь (венок) смыслов, символизирующих драматически-напряженное движение по постижению высшего смысла – Бога. Схватившись за строгую четкую сонетную форму, как за спасительную твердь в океане окружающего хаоса, поэт тем самым структуирует и даже гармонизирует его.

Эстетически преображенный автобиографизм (не только личный, но всего ингушского народа) отчеканен в универсальную форму ингушского экзистанса в «прекрасном и яростном мире»:

И под кроваво-красною звездой
стою в тревоге, мрачный, но живой,
силен и слаб, смирен и непокорен.

Это мудрость завоевана трудом – прежде всего интеллектуальным. Ингушская национальная традиция, обогатившись мощным по своей мыслительной глубине и высоковольтной эмоции поэтическим слогом Рамазана Цурова, перешла на качественно новый уровень: в пространство всемирного Логоса.

 

Марьям Яндиева, кандидат филологических наук.